Одним из пунктов, естественно, привлекших внимание общественности, стал вопрос о позиции президента в случае проведения референдума об объединении с Румынией, сформулированный в диалоге с британскими журналистами:
«Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за воссоединение с Румынией. Почему? Потому что мы видим, что происходит вокруг. Для такой маленькой страны, как Республика Молдова, трудно выжить, особенно под давлением России, как демократической и суверенной стране».
Заявление не осталось без ответа. Период между его появлением в международной прессе и пресс-конференцией в начале года был отмечен чередой осторожных, корректирующих и, иногда, явно оборонительных реакций. Не оспаривая его открыто, политическая среда, казалось, была больше озабочена уменьшением его значения, чем принятием его в качестве отправной точки для реальных дебатов. Доминирующим рефлексом было не прояснение, а смягчение; не столкновение идей, а их размывание.
В Бухаресте эта позиция проявилась в почти предсказуемой форме: трусливая и лишенная видения реакция, замаскированная формулами осторожности и протокола – своего рода «нейтральность» по обстоятельствам. Все, казалось, строилось вокруг надежды, что «пуля» пролетит мимо виска румынского политического класса, не заставляя его занимать четкую позицию. К сожалению, таков уровень стратегического рефлекса политического класса Бухареста по отношению к Республике Молдова после более чем трех десятилетий свободы.
В Кишиневе, однако, речь шла не столько об осторожности, сколько о подлинной подмене темы. Послание президента — которое поместило Объединение в регистр вариантов защиты и устойчивости, а не символической риторики — было намеренно вытеснено за рамки реальности и заменено удобной дискуссией о механике референдума, который, на самом деле, никто не собирался объявлять. Вместо анализа основы утверждения («маленькая страна с трудом выживает под давлением России»), дебаты были отклонены в сторону вероятности успеха гипотетического референдума («молдаване не поддержат Объединение»), как будто на кону была арифметика опросов, а не наше выживание как народа и как демократии.
О реальной поддержке Воссоединения двух румынских государств мы поговорим ниже. А пока стоит отметить механизм: когда сообщение становится некомфортным из-за своей важности, оно переупаковывается в процедуру, сводится к «сейчас не время», «нет большинства» и «этого нет в повестке дня». Так политическое заявление лишается содержания: не оспариванием, а перемещением дискуссии на бесплодную почву. В этом контексте стоит внимательнее рассмотреть заявления некоторых чиновников, которые, вольно или невольно, способствовали этому размыванию.
Их реакция превратилась в своего рода отечественный «Ice Bucket Challenge»: нелепое соревнование по публичному охлаждению, в котором чиновники по очереди выливали на себя ведро ледяной воды, чтобы показать, что они, на самом деле, не говорили того, что только что было объявлено. Таким образом, мы стали свидетелями «принудительного охлаждения» предыдущих сообщений: не через честные дебаты, не через принятие ответственности, а через синхронизированный отход к стерильным формулам, призванным погасить тему, прежде чем она обретет консистенцию. Тема безопасности, структурных уязвимостей и реальных вариантов была явно обойдена стороной.
Чтобы понять это «принудительное охлаждение», нужно вернуться примерно на две недели назад, к моменту появления заявления президента. Большая часть политического истеблишмента Кишинева — да и Румынии — была застигнута врасплох. Заявление не было подготовлено, не было «гармонизировано» и, что особенно важно, не было отфильтровано. Раздражение внутри власти было заметно и, что показательно, его даже не пытались скрыть.
Уже не секрет, что за спиной власти в Кишиневе действует «back office», непрозрачный и хорошо финансируемый за счет европейских фондов, с значительным влиянием на президентский институт и центральной ролью в формировании общественного дискурса. Эти акторы были одними из первых, кто отреагировал, всего через несколько часов после появления заявления, почти истерически, прямо обвиняя прессу в манипуляции по той простой причине, что она сделала логический вывод: Майя Санду занимает юнионистскую позицию.
Параллельно другое крыло официальной пропаганды — исторически связанное с сферой Ткачука, истинных авторов его «ребрендинга» из марксиста-чегевариста в умеренного левоцентристского европейца — атаковало президента в лоб, упрекая ее в смешивании «личных мнений» с президентской должностью. На фоне крокодиловых слез, пролитых за так называемое «президентское наследие» Майи Санду, они реактивировали аграрно-интерфронтистскую риторику, согласно которой «80% населения идентифицируют себя как молдаване», как будто проблема идентичности была предметом первоначального заявления.
В течение недели толпы пропагандистов под видом экспертов проносились по всем студиям, как мощи Святой Параскевы, чтобы «умерить» юнионистские настроения и как-то надавить на тормоз власти, чтобы предотвратить этот «высший грех».
Все эти давления не остались без последствий. Майя Санду не отказалась от своего послания, но была явно вынуждена переупаковать его. Не отозвать, а сформулировать его таким образом, чтобы избежать риска изоляции в «башне из слоновой кости» в президентском дворце на следующие три года. Этим объясняются нюансы, внесенные в ходе пресс-конференции, где президент вернулась к более осторожной риторике:
«Чего я больше всего хочу для Республики Молдова, так это чтобы мы жили в мире, чтобы наши граждане жили в мире и безопасности и оставались частью свободного мира. Это может быть обеспечено вступлением Республики Молдова в Европейский союз и, возможно, может быть обеспечено, если Республика Молдова будет под защитой Румынии. Для европейской интеграции у нас есть большинство граждан Республики Молдова».
Формула «под защитой Румынии», однако, вызывает больше вопросов, чем дает ответов. Что означает, юридически и политически, эта «защита»? Речь идет о гарантиях безопасности? Об институциональной интеграции? О неформальной договоренности, без конкретного содержания? «В отсутствие разъяснений эта двусмысленность не только не обеспечивает большей безопасности, но и открывает путь для опасных толкований и аналогий.
В итоге президент прибегла к аргументу опросов:
«По крайней мере, согласно опросам, нет большинства поддержки. Мы демократическая страна и строго следуем решению граждан».
Утверждение является процедурно правильным, но политически недостаточным. Лидеров выбирают не только для того, чтобы констатировать состояние общественного мнения, но и для того, чтобы объяснять, формировать и ориентировать его в соответствии с реалиями безопасности. В противном случае демократия рискует превратиться из инструмента осознанного решения в удобный ширму для ухода от ответственности.
Тема реакции премьер-министра Александру Мунтяну, однако, заслуживает особого внимания. И здесь уместен отступление, помимо строгого контекста этой дискуссии: спустя четыре месяца после вступления в должность становится все более очевидным, что это назначение было стратегической ошибкой. В то время многие считали, что отставка Натальи Гаврилицы с поста премьер-министра была жизненно важна для политического выживания проевропейского правительства. Глядя сегодня на деятельность Мунтяну, я совсем не уверен, что все было настолько критично.
И на этот раз премьер-министр Александру Мунтяну говорил в классическом ключе бюрократического языка, формулируя позицию, которая на первый взгляд кажется сбалансированной, но по сути глубоко непоследовательна: «Я бы поддержал объединение с Румынией как гражданин, но как глава правительства я уважаю волю большинства». Заявление было произнесено с видом разумного компромисса, но, на самом деле, оно выдает бегство от политической ответственности.
Если бы у нас была действительно свободная и требовательная пресса, а не та, которая лебезит перед властью, возможно, кто-нибудь задал бы элементарный вопрос: перестает ли премьер-министр быть гражданином в момент исполнения своих обязанностей? Или, точнее, должность премьер-министра является технической, нейтральной или же она является в высшей степени политической, предполагающей видение, ответственность и способность ориентировать общество?
Возможно, стоило бы объяснить «гражданину Александру Мунтяну», что должность премьер-министра — это не должность счетовода опросов, а должность политического лидера. Лидеров выбирают не для того, чтобы пассивно отражать «волю момента», а для того, чтобы объяснять ее, формировать и иногда оспаривать. Если бы все ограничивались ссылками на колеблющиеся большинство, не было бы ни реформ, ни прогресса. Сказать «я бы поддержал, но не как премьер-министр» — это классическая форма политической безответственности.
Прямо противоположный этому типу поведения был продемонстрирован лидерами, изменившими ход истории. Шарль де Голль построил стратегически суверенную Францию, не спрашивая разрешения у опросов – он не спрашивал, есть ли большинство, а строил его. Конрад Аденауэр выбрал Запад и примирение с Францией в тот момент, когда значительная часть германского общества была враждебна этому направлению. Без этого «непопулярного» выбора Германия не стала бы тем, чем является сегодня. Вацлав Гавел продемонстрировал, что легитимность исходит не только от голосования, но и от принятой истины. Маргарет Тэтчер была не лидером консенсуса, а лидером направления. Лех Валенса не ждал «подходящего момента», а заставил историю двигаться. Нельсон Мандела отказался от реванша и навязал примирение, сознательно идя против большинства. Он не спрашивал, чего хотят люди сейчас, а что спасет страну в долгосрочной перспективе.
В этом и заключается фундаментальное различие между лидерами и менеджерами. Лидеры, меняющие мир, не читают навязчиво опросы – они понимают историю. Они не отражают общественное мнение, а формируют его. Они не управляют настоящим, а открывают будущее.
Демократия означает не отсутствие убеждений, а их принятие перед гражданами. Либо вы поддерживаете проект и действуете в его направлении — путем информирования, дебатов, консультаций и, при необходимости, референдума — либо не поддерживаете его вовсе. Заявление о том, что «в душе» вы унионист, но «в должности» вы лишь осторожный и молчаливый, напоминает мне реплику бравого солдата Швейка: «Мы чехи, но пусть никто не знает». Только, в отличие от Австро-Венгерской империи, современный мир больше не предоставляет роскоши шепотливых идентичностей.
История недвусмысленно показывает нам, что настоящие лидеры – это не те, кто плывет по поверхности момента, а те, кто обладает ясными убеждениями, принимает их и действует от их имени, даже когда политическая цена высока. Эта прямолинейность, кстати, характеризует лидерство Майи Санду на протяжении всей ее политической карьеры. В ее отсутствие даже самые лучшие намерения в конечном итоге превращаются в простое управление стагнацией.
Теперь необходимо уточнить: что же на самом деле представляют собой эти опросы, на которые навязчиво ссылаются, когда говорят об объединении с Румынией?
Согласно социологическим исследованиям, проведенным в Республике Молдова, около 40% респондентов высказываются за безусловное объединение с Румынией. Проблема в том, что все эти опросы проводятся исключительно на территории Республики Молдова и полностью исключают диаспору, хотя ее голосование является решающим для формирования реальной политической и психологической картины общества.
Между тем, избирательный опыт последних лет очень показателен. Голосование диаспоры было решающим для двух президентских сроков Майи Санду, для парламентского большинства, полученного PAS, и для победы – даже с небольшим перевесом – на конституционном референдуме. Преимущественно прорумынский выбор диаспоры уже не гипотеза, а известная вещь. Не преувеличивая, можно сказать, что это почти всеобщий выбор. В этих условиях 40% процентов, настойчиво циркулирующие в кругах, близких к Ткачуку, отражают не полную реальность, а лишь ее удобную часть.
Однако есть и более важный элемент, который нельзя игнорировать. Социология очень хорошо объясняет, почему опросы могут давать ошибки в таких контекстах. Это явление известно как фальсификация предпочтений (preference falsification), определенное социологом Тимуром Кураном, и относится к ситуации, когда люди публично заявляют мнения, отличные от тех, которые они разделяют в частном порядке, из страха наказания, стигматизации или маргинализации. Таким образом, по определенным вопросам опросы не обязательно измеряют реальные убеждения, а определенную степень конформизма.
В тесной связи с этим явлением возникает то, что в специальной литературе называют предвзятостью социальной желательности (social desirability bias): тенденция респондентов давать ответы, считающиеся «приемлемыми» или «политически безопасными», а не искренние ответы. Республика Молдова является плодотворной почвой для этих искажений, и недавняя история это недвусмысленно демонстрирует.
В период режима Воронина, когда простое публичное употребление слова «румын» было стигматизировано, унионистские настроения в опросах составляли около 10%. Сразу после 2009 года, с исчезновением этого табу, первые социологические исследования показали удвоение этих настроений, за которым последовал постоянный рост. Сегодня эта цифра достигла 40%. Эта эволюция указывает не на потолок, а на прямо противоположное: мнение, которое постепенно выходит из зоны страха и самоцензуры.
Если добавить голосование диаспоры и скорректировать данные с учетом феномена фальсификации предпочтений, становится все более очевидным, что унионизм, на самом деле, гораздо более влиятелен, чем показывают необработанные опросы. Да, в настоящее время декларируемое большинство поддерживает европейскую интеграцию, потому что этот проект был принят и объяснен властью. Но если бы вопрос Воссоединения рассматривался с той же честностью – если бы людям четко объяснили реальные риски новой российской оккупации и неудобную правду о том, что без Воссоединения с Румынией или эффективной интеграции в Европейский союз этот «осколок» межвоенной Румынии, возникший в результате сталинско-гитлеровских договоренностей, по определению не может обеспечить достойный уровень жизни – то и статистика выглядела бы совсем иначе.
Как бы ни старались, унионизм нельзя отменить или окончательно вытеснить в зону молчания в Республике Молдова. Не потому, что это политическая мода или сентиментальный рефлекс, а потому, что конституционная идентичность этого государства является румынской. Республика Молдова является легитимным государством лишь в той мере, в какой она является румынским государством. Помимо любых конъюнктурных дебатов, это не мнение, а юридический и исторический факт.
Декларация независимости — которая, согласно юриспруденции Конституционного суда, является частью конституционного блока — недвусмысленно определяет существенные элементы нашей государственной идентичности и основы ее исторической легитимности. Она прямо осуждает русскую оккупацию территории Молдавского княжества в 1775 и 1812 годах; квалифицирует пакт Молотова-Риббентропа как недействительный ab initio и требует ликвидации его политико-правовых последствий для Бессарабии; констатирует силовую оккупацию 28 июня 1940 года; объявляет незаконным создание Молдавской ССР и произвольное проведение границ в 1940 году, которые оправдали расчленение Румынии и аннексию Бессарабии к СССР; закрепляет румынский язык как государственный, латинский алфавит, флаг, герб и официальное название государства; и отмечает тот факт, что население Республики Молдова отказалось в 1991 году участвовать в референдуме о сохранении СССР, несмотря на давление со стороны советских властей.
Ко всему этому добавляется историческое решение Конституционного суда от 5 декабря 2013 года о толковании статьи 13 Конституции в связи с Преамбулой и Декларацией независимости. Суд тогда установил фундаментальную истину: у каждого политического устройства есть «нулевой год». Для Республики Молдова этот «нулевой год» — 1991, а учредительный акт — Декларация независимости — содержит основные тезисы системы ценностей, правовой и политической системы государства, а также элементы его идентификации.
Это столпы идентичности, на которых построена Республика Молдова. И румынизм – это красная нить, пронизывающая все эти столпы. Любая попытка разрушить эту конструкцию и вернуться к молдаванским теориям сталинского вдохновения означала бы не просто «переосмысление идентичности», а полную и немедленную делегитимизацию государственного проекта под названием Республика Молдова. Исключение этих элементов неизбежно приводит нас к неудобной правде: это государство оставалось бы оправданным исключительно как результат исторического преступления, совершенного двумя кровавыми диктаторами – Адольфом Гитлером и Иосифом Сталиным.
С этой точки зрения, дискуссия об Объединении двух румынских государств не является ни радикальной, ни незаконной, ни маргинальной. Это легитимная, конституционная и неизбежная дискуссия. А международный контекст только усиливает ее срочность. Всемирный экономический форум в Давосе передал четкое послание, без обиняков сформулированное премьер-министром Канады Марком Карни: «Мы находимся посреди разлома, а не перехода». И фраза, пронзившая дипломатический язык, была такой: «Если вы не за столом, вы в меню». Европе предстоит выбор: держаться вместе или быть поглощенной по отдельности.
Это сообщение применимо и к Республике Молдова. В этом контексте заявление президента Майи Санду от 12 ноября об объединении с Румынией как варианте выживания перед лицом рисков, нависших над нами, является легитимным и, более того, дальновидным. Это заявление, которое не должно оставаться в символическом регистре, а должно сопровождаться конкретными шагами, независимо от политических неудобств момента.
Республике Молдова не с кем «сидеть за столом», кроме как с Румынией. Румыния тоже. Любая иллюзия стратегической одиночества рано или поздно закончится в меню.
Эта истина справедлива и для Румынии.
