2026 год начался на международном уровне со значимых событий — от ареста Николаса Мадуро до антитеократических протестов в Иране —, а по обоим берегам Прута, казалось, временно установилось относительное затишье. Однако это затишье оказалось хрупким, пишет Александру Тэнасе в статье, опубликованной на Cotidianul.md.
Заявление президента Республики Молдова Майи Санду, сделанное в британском подкасте (The Rest Is Politics), вновь вывело на первый план тему с глубокими политическими, юридическими и стратегическими последствиями: Объединение с Румынией. Её однозначный ответ — «Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за воссоединение с Румынией» — вызвал интенсивные и поляризующие реакции, подтверждая, что тема остаётся чувствительной, недостаточно осмысленной и всё ещё плохо понимаемой как в Румынии, так и в Республике Молдова.
Последовавшие за этим реакции — от возмущения до обвинений в «предательстве» — говорят не столько о содержании заявления, сколько о хрупкости политических дебатов в Румынии и Республике Молдова.
Чтобы избежать любой формы деконтекстуализации, необходимо полностью воспроизвести соответствующий фрагмент дискуссии. Ответ Майи Санду был однозначным: «Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за воссоединение с Румынией».
На естественный вопрос «почему?» объяснение было столь же прямым: «Посмотрите, что происходит вокруг Молдовы сегодня, посмотрите, что происходит в мире. Для такой страны, как Республика Молдова, становится всё труднее выживать, существовать как демократия, как суверенная страна».
В то же время Майя Санду уточнила, что, будучи главой государства, она обязана учитывать существующие политические и социальные реалии. «Как президент Республики Молдова, я понимаю, что нет большинства, поддерживающего объединение с Румынией, но есть большинство, поддерживающее вступление в Европейский союз, и мы действуем в этом направлении. Это гораздо более реалистичная цель, которая помогает нам защитить наш суверенитет», — подчеркнула президент.
Майя Санду не впервые формулирует эту позицию почти в идентичных выражениях. Рискуя быть неточной в памяти, я считаю, что впервые она озвучила её в интервью Василе Ботнару. Впоследствии, в другом интервью — с Виталием Кожокару, тогда работавшим на Pro TV București — она практически повторила то же утверждение: «Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за воссоединение с Румынией».
Я не помню, чтобы эти заявления кого-то беспокоили в момент их произнесения. Напротив, в тогдашнем политическом контексте они прошли почти незамеченными, как нечто относительно естественное: значительная часть активной общественности — социальной и политической — с проевропейской ориентацией в сущности разделяла ту же точку зрения, пусть и не выражала её столь явно.
Более того, если мы хорошо помним, самые последовательные критические замечания в адрес Майи Санду исходили именно от унионистов. Причина была ясна: ПДС, благодаря своему доминирующему положению в молдавской политике, «поглотила» унионизм как политическую энергию, сводя его, в определённой степени, к идентичностному рефлексу без автономного избирательного выражения.
Что же произошло тогда, и почему последовала такая реакция на то, что, по сути, уже было известно? Ответ один: контекст. А контекст сегодня совершенно другой.
Похожие заявления Майи Санду были сделаны до войны. В то время почти никто не рассматривал проект воссоединения двух румынских государств как актуальную гипотезу: ничто не указывало на перспективу полномасштабной военной агрессии, начатой Россией против Украины. Границы казались незыблемыми, и подобные заявления воспринимались скорее как упражнения в позиционировании — иногда даже как своего рода политический водевиль — чем как предпосылки для конкретных последствий.
Однако сегодня всё иначе. Мы живём в эпоху, когда открыто обсуждаются переконфигурации границ, и наше желание — румын из Республики Молдова — жить в Европейском союзе, в безопасности, рядом с Румынией, приобретает совершенно иную нагрузку: не только политическую или стратегическую, но и экзистенциальную, напрямую связанную с выживанием в условиях неминуемой опасности.
Это экзистенциальное измерение не является абстракцией или риторическим упражнением. Оно проявляется в образах, которые мы видим ежедневно, в нескольких сотнях километров от нас. Мы не хотим видеть российские танки на улицах Кишинёва — те же танки, которые сегодня убивают тысячи невинных людей на оккупированных территориях Украины. Мы не хотим, чтобы наши города стали Бучей или Мариуполем, названиями, которые давно перестали быть просто топонимами и стали обозначать в общественном сознании образец зверств.
По этим причинам заявления Майи Санду больше не могут быть проанализированы в удобном реестре теории или пасторальной риторики. Их нужно читать в другом ключе: ключе последствий, с практической ценностью и, в нынешних условиях, с реальными — пусть и неудобными — шансами стать частью возможного политического сценария.
Для начала, я думаю, стоит прояснить суть этого заявления, прежде чем навешивать на него ярлыки и скрытые намерения. По сути, Майя Санду сделала то, что редко встретишь в румынской политике: она была искренна с обществом, которое доверило ей мандат, выразив свою личную позицию по вопросу максимальной чувствительности. Этот вопрос не является «нишевым» или предназначенным для телевизионных студий: он обсуждается, по сути, повсюду — от рынков и офисов до кухонных обедов.
В Республике Молдова страх войны — это не прихоть СМИ и не тема кампании: это базовое состояние. Расстояние от Президентского дворца в Кишиневе до первого российского военного измеряется не метафорами, а километрами — примерно 30-35.
На политическом уровне картина дополняется существованием многочисленной пятой колонны, которая, независимо от того, какие идеологические одежды она надевает на поверхности, служит по сути тем же интересам: интересам российских спецслужб. Это акторы, готовые при необходимости подорвать внутреннюю ситуацию и столь же готовые заключить «сделку» с Путиным для прихода к власти, в обмен на принятие — более или менее замаскированное — новой российской оккупации.
Наша коллективная память до сих пор хранит достаточно яркие образы зверств, совершенных советскими оккупационными войсками в Бессарабии в 1940 и 1944 годах: массовые убийства, изнасилования, «известняковые ямы», в которых буквально были похоронены наши политические, культурные и религиозные элиты.
Ещё живы люди, пережившие политику истребления, проводившуюся советской Россией: организованный голод, массовые депортации, жестокое разрушение социальной ткани — процесс, который прямо или косвенно привёл к уничтожению более трети населения Бессарабии. Мы также знаем, как функционировали массовые переселения населения из России: как инструмент демографической инженерии, призванный изменить этнические пропорции и ослабить мажоритарную румынскую идентичность.
И если кто-то хочет верить, что это всего лишь пожелтевшие страницы учебников, достаточно посмотреть на аннексированный Крым: конфискация и захват собственности, разграбление бизнеса и местных ресурсов, чистки этнических украинцев, насильственное навязывание российского гражданства. По сути, та же логика, адаптированная к времени: оккупант приходит не для того, чтобы дать тебе что-то, он приходит, чтобы забрать то, что у тебя есть. Было бы наивно полагать, что в случае российского вторжения в Республику Молдова мы получим иное обращение.
В этом контексте стоит сказать несколько слов и об иноязычных гражданах Республики Молдова. Многие из них неизбежно остаются информационно связанными с тем, что происходит в России, и своими глазами видят превращение путинской России в своего рода путинский «ГУЛАГ» — с тем важным отличием, что сталинский ГУЛАГ был, по сути, идеологическим, тогда как сегодняшний является силовым и клептократическим. Именно поэтому ошибочно предполагать, что русскоязычные «ждут» с энтузиазмом установления путинизма в Кишинёве: в случае аннексии очень немногие реально хотят жить в государстве, где страх, грабёж и произвол являются институтами.
Исходя из этих соображений, дискуссии об объединении с Румынией, даже если они сохраняют ту же формулу, что и до войны, сегодня наполнены иным смыслом и воспринимаются населением по-другому. Они неизбежно приобретают практическое значение: они выводят тему объединения из романтического поэтического регистра и помещают её — возможно, впервые по-настоящему — в регистр реальной политики.
Таким образом, Майя Санду, по сути, не сделала ничего иного, кроме того, что должен делать ответственный глава государства: быть честной с обществом, которым она руководит, относительно реальных рисков и опасностей и прямо указывать возможные решения для выживания перед лицом этих рисков.
Какой здравомыслящий и благонамеренный человек мог бы оспорить утверждение Майи Санду о том, что «такой стране, как Республика Молдова, становится всё труднее выживать, существовать как демократия, как суверенная страна»? И кто из граждан этой страны не понимает, что единственная реальная гарантия в данный момент — это украинская армия, которая — ценой жизни своих солдат — останавливает российское имперское наступление? Наступление, которое, очевидно, не намерено останавливаться на оккупированных украинских территориях.
Цель Путина не двусмысленна: восстановление в различных формах советского пространства. Если в случае балтийских государств этот проект осложняется «зонтом» НАТО, то в случае Бессарабии уравнение было бы гораздо проще: часть территории уже оккупирована через Приднестровье, существует анклав с имперскими меньшинствами в Комрате, а политическая сцена пересечена политическим классом, склонным к циничным компромиссам и неоднократным предательствам. В этих условиях уязвимость — это не теоретическая гипотеза, а структурная реальность.
Не только Майя Санду, но и любой здравомыслящий человек понимает эти вещи. Вот почему самая бурная реакция пришла не из области честных дебатов, а от всего самого путинистского и токсичного — не только в Бессарабии, но и в Румынии — где такие заявления воспринимаются инстинктивно как прямая угроза их проекту: сохранению Республики Молдова в серой, уязвимой и манипулируемой зоне.
Игорь Додон — придворный политик Кремля, неоднократно обвиняемый в служении интересам Москвы во время своего президентства — и который после начала российской агрессии против Украины ездил по гагаузским районам, подпитывая сепаратизм посланием «товарищи наши уже рядом», имеет наглость учить Майю Санду за то, что она просто сказала: «Если бы у нас был референдум, я бы проголосовала за воссоединение с Румынией»?
Додон, Ткачук, Бэтрынча и вся эта развратная компания с претензиями на политиков, которые набросились на президента Майю Санду, мечтая — более открыто или более осторожно — о дне, когда российские войска войдут в Республику Молдова, чтобы снова «привести их к корыту», не имеют никакого права читать морали другим. Никакого.
Как правило, такие персонажи должны просто молчать. Как молчат на поминках.
Возвращаясь к нашим реалиям — и, точнее, к перспективе европейской интеграции как возможного щита для Республики Молдова перед лицом российской агрессии — пора выйти из области иллюзий и назвать вещи своими именами: эти перспективы, пока что, более хрупки, чем кажутся, даже если они произносятся громко и с триумфальной интонацией.
Помимо оптимистичных сообщений в предвыборных кампаниях, реальная жизнь функционирует по-другому. Расширение Европейского союза напрямую связано с событиями на восточном фронте Украины. А события в Украине, в свою очередь, зависят от позиции Соединенных Штатов — переменной, хорошо известной своей волатильностью. Кроме того, остаётся совсем не теоретический вопрос, примут ли все государства-члены ЕС в какой-то момент интеграцию стран, на территории которых находятся российские войска.
Европа — континент демократий, и демократии меняют правительства. Никто не может с уверенностью знать, кто будет руководить Германией или Францией через четыре-пять лет и будет ли та же политическая открытость для расширения. Европейское уравнение, таким образом, имеет слишком много переменных, чтобы мы могли полагаться исключительно на один проект, игнорируя весьма реальную возможность остаться запертыми в «технической зоне», как уже много лет заперты Албания и Северная Македония.
Исходя из этих соображений, становится жизненно важным — экзистенциальным, если хотите — рационально анализировать и перспективу унионистского проекта, не как лозунг, а как стратегический вариант. В этом ключе заявление Майи Санду следует читать также параллельно с заявлениями президента Никушора Дана, сделанными в Германии, также на международной платформе.
Нельзя исключать, что цель этих вмешательств предельно ясна: передать европейским партнерам сообщение о том, что Республика Молдова не может позволить себе роскошь бесконечно оставаться в «предбаннике» интеграции, избегая «дриблинга» красивыми формулами и техническими условиями до судного дня. В регионе, где безопасность обсуждается под давлением, постоянное откладывание больше не является политикой — это риск.
В контексте этого обсуждения необходимо сделать важное уточнение относительно соотношения между двумя проектами, часто упоминаемыми как альтернативные или даже противоположные: Объединение с Румынией и европейская интеграция. В действительности эти два политических варианта не расходятся, а глубоко сходятся.
Европейская интеграция предполагает, прежде всего, исчезновение физической границы и глубокую интеграцию, в первую очередь с Румынией — государством, с которым Республика Молдова разделяет общность языка, культуры и истории. В свою очередь, Объединение, как политический проект, означало бы немедленную интеграцию Бессарабии в Европейский союз. Другими словами, оба проекта ведут разными путями к одному и тому же результату.
Следовательно, мы должны начать уже сейчас рассматривать вопрос Объединения с Румынией как проект — не как периодическую эмоцию и не как предвыборный лозунг — так же, как мы серьёзно относимся к процессу европейской интеграции. Проект означает, прежде всего: дорожную карту, изложенную на бумаге, чётко определённые технические этапы, честные оценки затрат и выгод.
Иными словами, если мы хотим, чтобы этот вариант оставался чем-то большим, чем разговор «в принципе», мы должны быть готовы рассматривать его как государственную политику: с инструментами, с графиком и с реалистичной минимизацией рисков.
Что касается референдума, следует прямо сказать несколько вещей. Ни в 1812, ни в 1940, ни в 1944 году, когда Россия аннексировала эту территорию, никакого референдума не проводилось. Поэтому совсем не ясно, должен ли для исправления исторической несправедливости моральным критерием обязательно быть плебисцит. Ситуация в некоторой степени напоминает ситуацию с похищенным человеком, удерживаемым в плену, которого через «референдум» спрашивают, имеет ли он право вернуться домой.
Однако мы живем в реальном мире, и такой проект — именно потому, что он был бы крупным и необратимым — должен быть демократически подтвержден. И шансы на такой плебисцит вовсе не ничтожны: большинство граждан Республики Молдова, скорее всего, выберут безопасность, спокойствие и мир как альтернативу призраку новой российской оккупации.
В том числе и иноязычным гражданам мы должны объяснить, без страсти и без превосходства, что идеал Объединения не направлен против них, а может принести пользу всем. Объединившись с Румынией, мы полностью вернемся в пространство западной цивилизации, где защита национальных меньшинств — это не уступка, а норма, а безопасность и достоинство человека не зависят от каприза режима.
Но чтобы это обсуждение было зрелым, мы должны быть искренними с обществом. Называть вещи своими именами. Не поить людей холодной водой.
И понять, наконец, что мы часто избегаем признавать: наша судьба, в конце концов, в наших руках.
