Прокремлевская дезинформационная машина умело опустила существенную «деталь»: речь идет об иммиграционных визах, а не об обычных визах, и немедленно перевела решение администрации Трампа в публичное пространство как «замораживание» отношений между Соединенными Штатами и Республикой Молдова. Сказать это означает, в лучшем случае, спутать административную меру со стратегическим вердиктом.
Прежде чем делать драматические выводы о «конце» партнерства, стоит перевести дискуссию из эмоционального регистра в фактический: что это за решение и к какой традиции оно относится?
Соединенные Штаты имеют давнюю традицию ограничительной иммиграционной политики, периодически применяемой в зависимости от внутреннего контекста, экономического давления или ксенофобных истерий. Америка никогда не была «страной открытых дверей», и институциональная память об этих эпизодах гораздо длиннее, чем нам нравится думать сегодня.
Еще в 1882 году Chinese Exclusion Act положил начало этой логике исключения, введя первый явный запрет по этническому признаку, недвусмысленно нацеленный на китайских иммигрантов. Позднее, в начале XX века, американское законодательство начало совершенствоваться: оно не отказалось от ограничений, но облекло их в кажущиеся «нейтральными» формулировки административных критериев. Так в 1891 году появилась знаменитая оговорка — «likely to become a public charge» (LPC) — намеренно расплывчатая формулировка, которая давала властям свободу отказывать или депортировать людей не за то, что они сделали, а за то, чем они предположительно могли стать: «общественным бременем», то есть бедными, уязвимыми, нежелательными.
Менее известный, но показательный эпизод произошел в 1905 году на острове Эллис, когда группа из 24 цыганских иммигрантов, официально зарегистрированных как «цыгане венгерского или сербского происхождения», была задержана и коллективно депортирована на основании того, что «вероятно, они станут общественным бременем». Речь шла не о фактах, а об институционализированных предрассудках.
После Первой мировой войны, на фоне нативизма и страха перед иммиграцией из Восточной Европы, США ввели первые жесткие количественные ограничения: Emergency Quota Act (1921) и Johnson-Reed Act (1924). Они установили национальные квоты происхождения и резко сократили иммиграцию, сильно ударив по Восточной и Юго-Восточной Европе.
Другими словами, американская иммиграционная политика всегда колебалась между открытостью и закрытостью, между декларативным универсализмом и практическим исключением. То, что мы видим сегодня, — это не радикальный разрыв, а возвращение, в новых формах и с обновленным языком, к старым рефлексам: страху, упрощению и политической инструментализации иммиграции.
Помимо исторических деталей, красной нитью остается одно и то же: иммиграция в Америке была не только государственной политикой, но и инструментом коллективной психологии — клапаном для страхов, электоральной монетой, плодородной почвой для нативистских рефлексов.
В этом ландшафте драматизация случая Республики Молдова, как будто мы находимся в центре мировой геополитики, снова является формой провинциализма. Описывать это решение как результат рационального анализа «молдавских рисков» для Америки просто нелепо. Стоило бы сохранить минимальную дозу реализма: Дональд Трамп — человек, который публично хвастается тем, что остановил войну между «Абербайджаном» и «Албанией» — скорее всего, не знает, где находится Республика Молдова на карте, тем более кто мы, какие у нас проблемы и что мы ищем в этом мире.
С практической точки зрения, включение Республики Молдова в список из 75 государств не только не имеет прочного обоснования; оно даже не имеет смысла. Соединенные Штаты никогда не были излюбленным направлением эмиграции для молдаван. Я не знаю точно, сколько молдаван в США, но возьму за ориентир даже данные последних выборов: в США проголосовало около десяти тысяч граждан Молдовы, в то время как только в Италии проголосовало более шестидесяти тысяч.
Молдавская диаспора в Соединенных Штатах в подавляющем большинстве состоит из образованных, интегрированных, профессионально активных людей — людей, которые работают, платят налоги и вносят свой вклад в благосостояние американского общества. В случае молдаван в США нет феномена «социального иммигранта из Сомали», который отказывается от работы и живет на социальные пособия — карикатуры, постоянно используемой антииммиграционной пропагандой. Этого просто не существует.
И если, тем не менее, для Вашингтона якобы «неконтролируемая» иммиграция из европейской страны с населением 2,5 миллиона человек превращается в «серьезную опасность», то проблема не в Республике Молдова. Проблема в том, насколько отчаянной на самом деле стала американская внутренняя политика — и как дешево сегодня покупаются голоса страшилками об « invasions».
Я считаю необходимым ясно, без пафоса и паники, объяснить, что на самом деле означает так называемое «замораживание» отношений Республики Молдова с Соединенными Штатами. Несмотря на триумфальные заявления министра Попшоя, отношения сегодня находятся на необычно низком уровне — возможно, самом низком за последние 30 лет, — но не по вине кишиневских властей. Республика Молдова проводила в отношении Вашингтона ту же политическую линию, которой она постоянно придерживалась в течение последних трех десятилетий. Ничего существенного не изменилось ни до, ни после окончания срока Джо Байдена и прихода к власти Дональда Трампа. С этой точки зрения, Кишиневу просто нечего себе вменять.
Настоящая проблема — это не Кишинев, а патологическое отношение Трампа к своему предшественнику. Его ин visceral, obsesiv și profund nesănătos față de Joe Biden l-a împins să-i includă pe lista «indezirabililor» pe toți cei care au fost, fie și simbolic, asociați cu administrația democrată.
Слова, произнесенные Джо Байденом в Варшаве — «Госпожа президент Майя Санду, мы гордимся тем, что стоим рядом с вами» — были для нас признанием усилий Республики Молдова по поиску своего места в цивилизованном мире. В логике Дональда Трампа эта же фраза, похоже, стала клеймом.
Есть и второй, не менее важный элемент, о котором я уже говорил при других случаях. Нынешний политический класс в Кишиневе в значительной степени происходит из неправительственного сектора и рассматривается нынешней администрацией Белого дома сквозь конспирологические линзы трампизма: как выражение воображаемых щупалец всемогущего Джорджа Сороса. Это правда: Дональд Трамп висцерально ненавидит эту воображаемую вселенную — которая существует, чаще всего, скорее в его воображении и в воображении его сторонников, чем в реальной политике.
В этом контексте, в последние дни мы стали свидетелями жаркой дискуссии о том, как — и сможет ли — Республика Молдова «вернуть расположение» Соединенных Штатов. В какой-то момент дискуссия перешла к конкретному случаю: назначению бывшего директора Фонда Сороса Молдова послом во Франции, хотя она ни дня не работала на дипломатической службе. Один из собеседников утверждал, что этот жест не посылает правильный сигнал Вашингтону и может, напротив, затруднить любую попытку «перезагрузки» отношений с администрацией Трампа.
Сложно судить об обоснованности подобных утверждений, не вдаваясь в область спекуляций. В конце концов, история показывает простую вещь: великие державы уважают характер, а не поклоны, сделанные из страха. А малые государства не завоевывают уважение, нервно приспосабливаясь к каждой смене настроения в Вашингтоне, а остаются верными ценностям, которые выходят за рамки каденции президентского срока. См. случай трех балтийских государств.
Таким образом, у нынешней власти в Кишиневе не было, по сути, никаких шансов войти в «милость» Трампа, кроме как ценой полной политической и моральной капитуляции. Хотели ли мы, чтобы произошло покорное выравнивание по «трампистской оси»: принятие прокремлевской политики, саботаж поддержки Украины — по образцу, практикуемому Виктором Орбаном — и торпедирование Европейского Союза? Даже если в очень краткосрочной перспективе такой дрейф мог бы создать иллюзию выигрыша, в среднесрочной и долгосрочной перспективе он принес бы нам только изоляцию и серьезные стратегические недостатки.
Однако есть существенная деталь, которую должны учитывать те, кто прикрывается трампизмом и осуждает ценности «либеральных демократий». Республика Молдова граничит с Украиной – а географию невозможно изменить, присоединившись к трампизму. В наших стратегических интересах — в долгосрочной перспективе, на десятилетия вперед — быть рядом с Украиной именно в тот момент, когда эта страна подвергается жестокому геноциду со стороны фашистского режима. Любое колебание или заигрывание с агрессором не только не принесет нам никакой выгоды, но и навсегда подорвет отношения с нашим самым важным соседом и соседом Румынии на десятилетия вперед.
Присоединиться против Европы к путинской России, которая в своем имперском бреду ежедневно убивает сотни людей и оставляет миллионы людей замерзать зимой, — это не «политический вариант». Это не выбор. Это отречение и моральное соучастие.
Что нам делать, если завтра Трамп решит напасть на Гренландию и аннексировать ее? Этот вопрос сегодня уже совсем не кажется лабораторным сценарием. Выбор становится жестоко простым: мы на стороне Европы — так же, как мы сегодня на стороне Украины — или мы «набираем воду в рот», чтобы не обидеть Трампа, как мы позорно поступили в первые несколько недель войны против Украины?
В политике нет роскоши морального нейтралитета. Нейтралитет чаще всего является формой трусости и соучастия. Нельзя одновременно поклоняться двум богам. Нельзя одновременно защищать международный порядок, основанный на правилах и уважении суверенитета, и закрывать глаза, когда «союзник» его попирает. В моменты разрыва история не спрашивает, что ты «чувствовал», а на чьей стороне ты стоял. Моментные эффекты проходят, а прецеденты остаются. А как только ты легитимируешь «стратегическую» аннексию других, у тебя больше нет моральной основы для осуждения своей «стратегической» аннексии.
Поэтому стоит задаться вопросом, без эмоций и лозунгов, в чем наш интерес и в какой степени трампизм может его удовлетворить. У Республики Молдова есть проблема с человеком, которым очарован Дональд Трамп: Владимиром Путиным. Мы хотим вступить в Европейский Союз — он хочет вернуть нас в тюрьму, которую он перестраивает на руинах бывшего СССР. Мы хотим быть свободными — он хочет вернуть нас в ГУЛАГ. Между этими двумя целями нет места для компромисса.
Действительно ли кто-то верит, что Трамп остановит «друга Владимира» от нападения на Республику Молдова или убедит его вывести оккупационные войска с нашей территории? Нужно быть совершенно наивным, чтобы питать такие иллюзии. В трампистской логике малые страны — это, в лучшем случае, разменная монета в «сделках» между великими державами.
Поэтому наш жизненно важный интерес заключается в том, чтобы Украина выиграла эту войну и остановила дикие орды Путина как можно дальше от нас и от Европы. Интерес Трампа, напротив, кажется элементарным — примитивным, если хотите: снискать расположение Путина и, возможно, получить позолоченный сувенир «миротворца» от Нобелевского комитета, которым он будет хвастаться в социальных сетях.
В такой ситуации у нас нет роскоши двусмысленности. Мы должны оставаться с Европой и Румынией, с Украиной и с цивилизованным миром. Любой соблазн играть на два фронта — заигрывать, даже молчанием, с трампизмом и его повесткой дня — означал бы для Республики Молдова не «стратегию», а стратегическую катастрофу.
Трамп не вечен. И трампизм, каким бы громким он ни был сегодня, не является законом природы, а является политической волной — и, как мы знаем, волны приходят и уходят. Волны поднимаются, разбиваются и отступают. Мы не можем позволить себе роскошь менять наши стратегические ценности по прихоти эксцентричного персонажа, даже если он на данный момент является главой администрации Вашингтона. Внешняя политика маленькой страны строится на характере и последовательности.
Таким образом, приостановка выдачи иммиграционных виз — это не повод для паники, ни для восторга за или против Трампа. Это время для здравомыслия. Для терпения. И для верности единственному направлению, которое реалистично предлагает нам будущее: Румынии и Европе.
Остальное — это волны.
