Жест Векслера, взявшего на себя роль морального прокурора культурной памяти, был символичным и глубоко оскорбительным. Он наносит удар не только по парламенту как институту, но и по истории, памяти и культурной самобытности румынского народа, понимаемой как в этническом, так и в гражданском смысле – самобытности, охватывающей всех граждан и меньшинства, проживающие в нашей стране. Символическая дикость этого акта ничем не отличается от жеста вице-председателя парламента Кишинёва, Влада Бэтрынчи, который в приступе русофилии разорвал карту Румынии прямо на пленарном заседании – это рефлекс типа Bücherverbrennung, адаптированный к нашему времени, когда книги уже не сжигают, а уничтожают символы и память.
Эта символическая диверсия снова пробудила во мне старые воспоминания, относящиеся к декабрю 2009 года. После отстранения коммунистов от власти, российская пропаганда попыталась аккредитовать удобную ложь о том, что новое правительство Кишинёва является националистическим, легионерским и антисемитским, по сообщению Cotidianul.md.
13 декабря 2009 года, через два месяца после приведения правительства к присяге, в Общественном парке «Штефан чел Маре» в Кишинёве в честь праздника Хануки была установлена менора. Ночью банда из примерно ста талибов в сутанах, вооружённых крестами, флагами и лозунгами, вандализировала инсталляцию, свалила менору и заменила её деревянным крестом.
Это была, вероятно, первая крупная КГБ-шная диверсия, призванная скомпрометировать правительство, в котором я состоял. Лидером этой банды был протоиерей Анатолий Чибрик из церкви «Святой Параскевы». Его заявления говорят сами за себя о его моральном и интеллектуальном облике:
«Мы живём в православной стране, и Штефан чел Маре защищал её от всякого рода евреев. Это беззаконие, попустительство сегодняшней государственной власти, которая допустила такое в православной стране».
Цель этой российской провокации была ясна: создание крайне чувствительной символической ассоциации для еврейских общин, отсылающей к Кишинёвскому погрому 1903 года.
Премьер-министр Филат, в своём мягко-классическом стиле – чтобы не портить отношения с митрополитом Владимиром, с одной стороны, и ссылаясь, с другой стороны, на то, что вопросы вероисповедания находятся в компетенции Министерства юстиции – переложил на меня урегулирование этого кризиса.
На следующий день, с самого утра, у меня состоялась встреча с Его Превосходительством, послом Соединённых Штатов в Республике Молдова, Асифом Дж. Чаудри. Сразу после этого я пригласил в министерство представителей трёх еврейских общин Молдовы. Все они проявили замечательную зрелость и мудрость, ясно понимая, что этот акт вандализма не был инспирирован правительством.
К вечеру я отправился в митрополию Молдовы. Разговор с митрополитом Владимиром был холодным и, в конечном итоге, бессмысленным: я попросил его публично осудить этот акт вандализма и отстранить Анатолия Чибрика, а он пообещал это сделать. Конечно, ничего не последовало, так как было очевидно, что нападавшие имели одобрение так называемой Молдавской митрополии (филиала Русской церкви в Кишинёве).
Помимо внутренних реакций, не заставили себя ждать и внешние отклики. Через неделю после инцидента в Кишинёв прибыл Раду Иоанид, представитель Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне, с хорошо подготовленным домашним заданием – почти открыто обвиняя нас в антисемитизме, без каких-либо доказательств и без права на апелляцию, и намекая, что «вы ничего не предпринимаете для расследования дела», что, конечно, не соответствовало действительности. Он приехал в Кишинёв не за фактами, а с уже подготовленным вердиктом, под который предстояло подстроить реальность. На самом деле, гражданин Чибрик был доставлен в полицию и оштрафован за административное правонарушение.
В конце концов, министр иностранных дел, Юрий Лянкэ, организовал ряд встреч в Израиле – где я встретился с министром внутренних дел, с тогдашним вице-премьером, нашим кишинёвцем Авигдором Либерманом, и с представителями прессы. Мне пришлось объяснять множеству людей элементарную вещь: что Республика Молдова не является антисемитским государством, и что эта провокация была инспирирована не правительством, а представляла собой классическую русскую «работёнку», в стиле старого царского Охранки, адаптированную к современным временам.
В конечном итоге кризис был разрешен, но этот эпизод остался полезным уроком о том, как легко безответственные символические жесты могут превратиться в реальные кризисы.
Возвращаясь к жесту депутата Сильвиу Векслера, я считаю, что нет принципиальной разницы между вандализмом меноры, совершённым протоиереем Анатолием Чибриком, разрыванием карты Румынии вице-председателем парламента Кишинёва Владом Бэтрынчей, и символическим уничтожением плаката с именами великих классиков румынской культуры. Все эти жесты являются грязными провокациями, направленными на подрыв сплочённости румынского общества и толкающие его, из-за корыстных интересов, сознательно к конфликтам и обидам.
Общий механизм этих жестов не имеет ничего общего с желанием истины или моральным мужеством, а представляет собой искажение и намеренную деконтекстуализацию реальности. Из сложного контекста извлекается факт, утверждение или позиция, оценивается исключительно через удобно выбранную моральную призму, после чего делается искажённый и безапелляционный вывод.
Это излюбленный метод провокаторов: они не объясняют и не контекстуализируют, а осуждают. Таким образом, вместо честного понимания прошлого нам подают моральную карикатуру, сопровождаемую эффектными жестами.
В эту фальсифицирующую логику вписываются и утверждения, подобные тем, что были выдвинуты протоиереем Анатолием Чибриком, а затем, в других формах и с другими намерениями, повторены в современном публичном пространстве: «Штефан чел Маре защищал Молдову от евреев». Это грубая фальшивка. Не существует ни одного достоверного источника, из которого мы могли бы сделать вывод о том, каково было отношение Штефана чел Маре к евреям. Мы знаем лишь, что он жил в средневековом и религиозном контексте, не благоприятствовавшем терпимости, и в котором антисемитизм был частью менталитета той эпохи. Но это не обязывает нас сегодня сносить его памятники или вычёркивать его из учебников.
Та же операция фальсификации путём деконтекстуализации повторяется, почти механически, всякий раз, когда упоминается «антисемитизм» Михая Эминеску. Из контекста вырываются отрывки из его политической публицистики, изолируются формулировки, абсолютизируются реальные промахи, и вновь выносится мрачный приговор: полная отмена. Это та же логика «моральной гильотины», применяемая к поэту, которого нельзя свести ни к его эпохе, ни к её ограничениям.
Эминеску не жил в моральном или социальном вакууме, а в веке, когда национализм только зарождался, а антисемитизм, радикализм и предрассудки были частью европейского общественного дискурса. Судить его исключительно через эти линзы и выбрасывать на свалку истории означает отказываться не только от контекста, но и от самой идеи культуры как живой, противоречивой и несовершенной памяти.
То же самое относится и к Василе Александри, Мирче Элиаде, Октавиану Гоге, Богдану Петричейку Хашдеу, Николаю Йорге, Михаилу Когэлничану, Николаю Паулеску, Иоану Славичу и А. Д. Ксенополу. Это столпы румынской культуры. Свести их к предрассудкам или заблуждениям их эпохи и выбросить их всех – на свалку истории, означает сознательно отказаться от нашего собственного культурного фундамента.
Были ли у некоторых из них антисемитские взгляды? По сегодняшним стандартам, да, без всякого сомнения. Но не за эти взгляды они вошли в историю. Эминеску остаётся благодаря «Лучафэру», «Письмам», «Оде (в античном метре)» и его гениальной публицистике. Василе Александри остаётся поэтом Объединения. Йорга и Когэлничану остаются архитекторами современного румынского государства. История запомнила их не за их предрассудки, а за то, что они создали прочное, за пределами своей эпохи.
Общество, которое символически казнит классиков своей культуры, не очищается морально, а совершает интеллектуальное самоубийство. Если мы уберём всё, что не соответствует нынешним чувствительностям, мы останемся не с более справедливым обществом, а с культурной пустыней, населённой мелкими персонажами. В таком ландшафте место Эминеску, Йорги или Когэлничану неизбежно занимают такие фигуры, как Сильвиу Векслер, Влад Бэтрынча или протоиерей Анатолий Чибрик.
Антисемитизм, к сожалению, был частью менталитета подавляющего большинства политических и культурных элит 19-го и 20-го веков в Европе, России и Соединённых Штатах. Человечество заплатило огромную цену за это заблуждение. Тот факт, что сегодня антисемитизм, расизм и ксенофобия считаются абсолютно нетерпимыми, является одним из величайших достижений нашей цивилизации. Но этот прогресс не даёт нам права ни фальсифицировать прошлое, ни судить его с яростью самозваных трибуналов.
Помимо законного возмущения, которое вызывает эта ситуация, стоит задаться вопросом, кто на самом деле является главным политическим бенефициаром жеста Векслера. Ответ очевиден: экстремисты, популисты и ксенофобы. Этим жалким жестом Сильвиу Векслер подбросил им идеологические патроны прямо под нос.
Стоило бы сказать несколько слов и о так называемом «законе Векслера» по существу. Он предлагает ужесточить наказания за создание, поддержку или вступление в организации фашистского, легионерского, расистского или ксенофобского характера. Проблема в том, что проект на самом деле ничего существенно нового в существующий правопорядок не привносит.
В настоящее время уже действует Правительственное экстренное постановление № 31/2002, впоследствии изменённое и дополненное, которое подробно регулирует запрет организаций, символов и деяний фашистского, легионерского, расистского или ксенофобского характера, а также пропаганду культа лиц, виновных в геноциде, преступлениях против человечности или военных преступлениях. Это постановление чётко устанавливает, какие деяния являются преступлениями, какие — административными правонарушениями и какие санкции применяются. С нормативной точки зрения, правовая база уже существует и достаточно точна.
В этих условиях Проект Векслера кажется либо упражнением в законодательном популизме, направленным на создание политической видимости без реальных юридических последствий, либо частью более широкой наррации, призванной внушить идею о том, что Румыния является государством, глубоко отмеченным антисемитизмом, ксенофобией и расизмом. Однако этот тезис, в свою очередь, является ложным, противоречащим существующей правовой и институциональной реальности.
На самом деле, реальный эффект такого шага не будет заключаться в укреплении борьбы с экстремизмом, а в прямо противоположном. В течение долгого времени апостолы TikTok — различные популисты и экстремисты — будут иметь в изобилии идеологическое топливо, чтобы мобилизовать и интоксицировать своих сторонников конспирологическими теориями, ресентиментарными нарративами и радикальными, в том числе антисемитскими, речами. То, что представляется как «моральная борьба», парадоксальным образом питает именно те примитивные рефлексы, с которыми оно якобы борется.
Зрелое общество не изгоняет свою историю путём символического разрушения, а пытается понять её во всей её сложности – со светом и тенями. Образование, принятие и способность объяснять, а не иконоборчество, являются настоящим противоядием от ненависти. Признание и контекстуализация, а не стирание, являются подлинными формами принятия, превосходящими как морально, так и интеллектуально простое отрицание. Иначе мы рискуем заменить одну историческую несправедливость другой, более удобной, но в основе своей всё ещё несправедливой.
Образование предполагает контекстуализацию, а не анафему и разрушение. Учащимся в школах должно быть объяснено, почему в то время общества были в значительной степени антисемитскими – от многовековых религиозных догм (таких как идея о том, что евреи распяли Иисуса) до грубых пропагандистских фальшивок (таких как «Протоколы сионских мудрецов») – а не внушать им иллюзию того, что прошлое можно очистить путём разрывания плакатов.
Таким образом, настоящая проблема не в том, были ли у некоторых великих классиков румынской культуры моральные или идеологические промахи. Они были. Проблема в том, что мы, сегодня, делаем с этим наследием. Мы судим его инструментами истории или инквизиторскими рефлексами настоящего? Мы понимаем его или символически обезглавливаем?
Депутат Марк Ткачук, хорошо известный своей приверженностью ко всему, что исходит с Востока, и своей идеологической верностью Кремлю, потребовал изменения названия улицы Октавиана Гоги. Причиной, как он утверждал, была морализация, импортированного характера: сохранение этого имени, якобы, составило бы «опасный прецедент открытой глорификации нацизма и фашизма». В действительности, однако, Ткачука беспокоят не заигрывания Гоги с крайне правыми межвоенного периода, а нечто гораздо более простое и неудобное для него: тот факт, что Октавиан Гога является известным представителем румынской культуры. И это, для определённых идеологических чувствительностей в Кишинёве, остаётся непростительным грехом.
Таким образом, «моральная гильотина» удобна для популистов именно потому, что она быстро и без колебаний рубит. Она не требует усилий мысли, не требует контекста, не требует нюансов. Это механизм, посредством которого фанатизм всегда действовал: сводя людей, произведения и целые эпохи к единственному позорному ярлыку, достаточному для исключения.
Антисемитизм — это продукт гораздо более варварских времён, чем те, в которых мы живём сегодня, и, следовательно, он должен быть безоговорочно осуждён и наказан. Но борьба с ним ведётся не путём разрушения памяти, а путём образования, интеллектуальной честности и способности говорить всю правду: да, эти люди ошибались — но они же построили основу нашей современной культуры. Отказаться от этой сложности означает заменить историю моральным суррогатом.
Общество, которое относится к своему прошлому как к постоянному предмету скандала, не становится более справедливым, а становится более хрупким. Потому что, когда память отсекается гильотиной, остаётся не очищение, а пустота — а пустоты всегда первыми заполняются радикализмом, ресентиментом и моральным самозванством.
